Мне было тогда лет десять. Кино для нас, послевоенных пацанов, казалось настоящим чудом. Помню, мы всё приставали к киномеханику Грише Вазагову: «А какое кино вы ещё привезёте?» Тот, как всегда, отшучивался, но однажды сказал серьезно: «Скоро будет «Молодая гвардия». Мы ещё не изучали в школе это произведение Александра Фадеева, но о подвиге краснодонцев уже слышали от старших.
«Ну когда же, когда?» И вот, наконец, на деревянной афише у клуба появились неровные строчки: «Худ. фильм «Молодая гвардия». Едва дождались мы с братом вечера (в детстве ведь дни такие длинные-длинные, тем более летом). И вот уже в потном кулачке зажата «денюжка», и в одних трусах (а тогда все пацаны ходили так, босиком) мы прошлёпали по чисто вымытому некрашеному полу в зал. Все расселись; контролёр проверила безбилетников. Затарахтел движок, киномеханик выключил в зале свет, и началось... Но вначале, как всегда, киножурнал. Это или «Новости дня», или на сельскохозяйственную тему.
Кино... Почти на два часа я попадаю в страшный оккупированный мир, которому, однако, не удалось сломать чужую юность. Как вдохновенны лица молодогвардейцев, дающих себе клятву! Как хочется быть рядом с Сережей Тюлениным, который для меня (ещё неосознанно) является героем! И дрожащие от волнения ладони невольно аплодируют Любке Шевцовой, швыряющей в фашистов туфлю-гранату! А как не восторгаться Ульяной Громовой и, конечно же, комиссаром Олегом Кошевым!
Ну а когда стали показывать расправу фашистов с молодогвардейцами, многие в зале зашмыгали носами, а потом, не стесняясь, плакали навзрыд. Ну вот и мое вконец измученное увиденным на экране и атмосферой в зале сердчишко уже падает в шахту вслед за каждым. И впервые слёзы, быстрые, неуправляемые, вызваны не болью, не обидой, а горем утраты и гордостью за силу духа и жертвенности.
...Всю ночь метался я в бреду под лоскутным одеялом, видел кадры фильма в каких-то преувеличенных трагических ракурсах бреда. Над кроватью склонялись то улыбающиеся, то гневные, то изуродованные лица молодогвардейцев. И это настоящее потрясение не прошло бесследно. Я заболел.
- Не пойму, что-то случилось с моим Шуриком. Вчера с пацанами ходили в клуб, кино смотрели «Молодую гвардию», а утром больной весь, - жаловалась моя мать фельдшеру Марии Калистратовне Шапошниковой, той самой, которая пыталась вернуть меня «с того света», когда в три года я тонул в Тереке.
- Он у тебя слишком впечатлительный. Береги его, Анна, - сказала фельдшер.
«Что же это на самом деле: великая сила искусства?» - размышлял я уже много-много лет спустя. Да, пожалуй, не только. Просто «вольфрамовая ниточка» моей детской души перекалилась в первом же опыте патриотизма.
Шестидесятые годы были лучшими годами в моей жизни. Тогда были полны клубы, кинотеатры. Были какой-то подъем, заряд оптимизма. Вспоминается «Весна на Заречной улице». Как же красиво улыбался со своей монтажной высоты настоящий, истинный герой шестидесятых Николай Рыбников! Вновь и вновь переживаю я за уходящего вдаль по полю Володю Ивашева - бессмертного мальчика из «Баллады о солдате». А как же искренне поют очень простые пахмутовские песни в «Девчатах»! Какая радость в том, что восторжествовала-таки справедливость в «Чистом небе» с Евгением Урбанским!..
Тогда мы еще не были оглушены стрельбой из американских боевиков. Из иностранных фильмов были польские, французские. И кумиры, соответственно, - Збигнев Цыбульский, Беата Тышкевич, Жан Маре, Ален Делон...
Вот такое было кино, вот такая была наша эпоха, вот такими мы и остались со своими идеалами, со своей верой! Конечно, в идеалах можно разочароваться, а вот вера в добро, справедливость – они навсегда. Помните, какими словами заканчивается роман Дюма «Граф Монте-Кристо»: «Жить и надеяться!»? Это моя любимая фраза.