ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (1)

Степь. Серая, угрюмая, с прогорклым запахом побитых морозом трав. Ни цветка на ней, ни яркой бабочки над нею. Замерла жизнь в этом необъятном раздолье. Словно безнадежный больной, лежит степь, неподвижная, тихая, торжественная, безропотно ожидая того неотвратимого часа, когда накроют ее окостеневшее тело белоснежным саваном.

А вообще-то, нет. Не похожа степь и в эту безотрадную пору глубокой осени на застывшего мертвеца. Между поникшими бурыми стеблями полыни проглядывают зеленые побеги неизвестной Степану травы. Стайка полевых воробьев серой сетью перебрасывается с места на место, словно кто-то невидимый пытается поймать этой сетью невидимого зверя. Под пышной шапкой перекати-поле мелькнул бурый комочек осторожной мыши.

Степан, свесив ноги с кривой оглобли, смотрел на осеннюю степь, вдыхал ее свежий, чуть горьковатый запах, и невольно вставал перед ним образ синеглазой казачки с ее воркующим голосом и обжигающими губами. А что, если бы не пришел в ту минуту ее ... Читать дальше »

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ (2)

*  *  *

Василий Картюхов, слесарь ремонтных мастерских Загребального, пришел домой с работы и первым долгом подхватил на руки сына.

- Не боишься, шельмец? — крикнул он, подбрасывая годовалого Мишку к потолку и ловя его розовое тельце черными от железа руками.

- Гляди, уронишь, не дай бог, — подошла к нему жена Любаша, тонкая, стройная, довольно приятная лицом женщина. — Да и руки у тебя... Хоть бы умылся сперва.

... Читать дальше »

Первым повели на допрос Степана. Идти было недалеко: полицейский участок находился по соседству, между базаром, тюрьмой, городской управой, мировым судом и церковью. Такая сосредоточенность главных административных центров отнюдь не случайна, в ней заложен глубокий смысл. Куда направляется человек в начале своего бытия? В церковь. А куда он придет в его конце? Опять же в церковь. Если человек на протяжении своего бренного существования не размышляет о его тяготах, а полагается во всем на волю отца небесного, то ему вполне достаточно упомянутого учреждения с христианским символом на маковке. Здесь он регулярно выстаивает душеспасительные службы, причащается, венчается, соборуется. Одним словом, он всю жизнь находится в поле зрения недремлющего духовного пастыря, который не даст своей овце заблудиться в дебрях пороков и непослушания сильным мира сего.

... Читать дальше »

ГЛАВА ПЯТАЯ (1)

То-то хороша становится жизнь с наступлением праздников! После двух недель рождественского поста какое удовольствие — промочить горло добрым глотком душистого осетинского пива, а потом смазать его жирным куском барашка, откормленного специально для такого случая. В праздничные дни добрее становятся люди, и, когда встречаются на хуторских улицах, они приветствуют друг друга не обычным «Да бон хорз!» (День твой да будет добрым!), а «Чырыстийы хорзах да уад!», что означает примерно следующее: «Пусть тебе будет благодарность Христа!». Жаль только, что от барашка осталась одна лишь шкурка — съели его гости в первый же день Рождества.

Данел огорченно вздохнул и повернулся к нарам другим боком. Славный был барашек, нежный и жирный. Целых пять рублей отвалил за него Аксану Каргинову зять Степан. Не пожалел денег, чтобы доставить удовольствие тестю. Правда, тут еще надо разобраться, кто для кого сделал больше удовольствия. Ведь он, Данел, так и не взыскал с зятя до сих пор положенные ему триста... нет, пятьсот рублей за красавицу-дочь, княжну притом. Ну да это ничего. Плохо только, что уезжают молодые в город. Почему им здесь не живется, на хуторе? Слава Богу, и зарабатыв... Читать дальше »

ГЛАВА ПЯТАЯ (2)

*  *  *

Кондрат вышел из натопленной хаты и по тому, как сразу слиплось в носу, определил: «Ну и морозяка! Истинно, крещенская стужа». Он прошелся по базу, пнул носком сапога конский катышек; тот звонко щелкнул и запрыгал лягушонком по мерзлым комьям навоза. Да, мороз нынче лютый. Надо будет коням овса задать и быкам в мешку побольше отрубей всыпать — кормильцы!

Приняв такое решение, хозяин двора перевел взгляд с коровника на заснеженный терский берег, затем перекинул его на ту сторону реки, на заиненные макушки сгорбившихся от холода белолисток. В груди необъяснимо сладко ворохнулось сердце. Есть ли на свете места красивее, чем те, которые видны отсюда — с обрывистого терского берега? Наверно, есть. Только не для казака Кондрата Калашникова, родившегося на этом высоком, в тридцать саженей яру и не раз съезжавшего в детстве по его песчаной осыпи на собственных портчонках — прямо в... Читать дальше »

Тюгулевка находилась в саманной пристройке позади казачьего правления. Она единственным зарешеченным окошком близоруко всматривалась в поросший акациями речной извив и напоминала собой сгорбленную от старости бедную родственницу, взятую из милости в богатые покои. Грустная постройка. Саманные стены, дубовый потолок, такие же нары вдоль стены —  

вот и все ее составные части.

Тихон Евсеевич прошел к нарам, пощупал горбылястое ложе, подмигнул Данелу:... Читать дальше »

ГЛАВА ШЕСТАЯ (1)

Атамана убили! Эта страшная весть понеслась во все концы станицы. Донеслась она и к Кондрату Калашникову. Благодаря соседке его, Стешке Невдашовой.

— Там, Гапка Слюсаренкина сказывала, кровищи! — шмыгнула она красным носом и, хлопнув дверью, помчалась к месту происшествия.

Кондрат оделся, отправился следом за соседкой на атаманский двор.

Атаман лежал, скорчившись на снегу, под ним расплывалось в стороны красное пятно. Глубоко вошел ему в печень кинжал писаря, недолго дергался в агонии старый Вырва, лишь успел сообщить близким, что сбежал писарь в горы к Зелимхану.

Жутко выла по убитому обезумевшая от горя атаманша:

О-ох! Да закрылися навеки твои глазыньки...

Да не взглянут они бо... Читать дальше »